Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

теория шторма

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: моя гренландия останется ждать тебя (список заголовков)
20:34 

lock Доступ к записи ограничен

Ничто не может отнять меня у меня.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:34 

lock Доступ к записи ограничен

Ничто не может отнять меня у меня.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
03:44 

Ничто не может отнять меня у меня.
ты хранишь что-то месяцами, обещая никогда не показывать. а потом необходимость подумать об участии в лит.вечере взрывает к чертям все твои папки с именными метками.



Пиджак на двух пуговицах


Ее звали Реми. Было ли это имя ее псевдонимом? Едва ли. В ней было слишком много заграничной важности и утонченности, дерзости и холодности, чтобы так думать. Для Америки это слишком холодно.

К сожалению, Реми не отличалась особенной красотой. Во всяком случае, не такой, чтобы можно было назвать ее черные волосы «локонами цвета воронова крыла» или «иссиня-черными прядями». Ее глаза не были так проникновенны, пронзительно чисты, уж тем более они не были теплыми. Я вообще плохо помню, какого цвета были ее глаза, – свет в этом баре всегда был тусклым, и если падал на ее лицо, то так, что различить можно было лишь очертания: нос с горбинкой, тонкие губы, часто растянутые то ли в страдальческой, то ли в маниакальной улыбке.

Реми никогда не надевала платьев, что неизменно разочаровывало завсегдатаев бара. Быть может, в этом был ее замысел – меньше вырезов, больше шансов добраться до отеля живой. Вместо этого она надевала брючные костюмы, впрочем, пиджак которых был лишь на двух пуговицах. Часто за ним скрывалась лишь однотонная облегающая майка.

Черный цвет, вообще, был ее девизом, ее лейтмотивом каждого вечера. В черном цвете были рефрены песен, которые она напевала, выходя из бара за полночь. Черный позволял ей растворяться в ночи раньше, чем я успевал достать свою камеру. Такой же черной была ее душа, я полагаю, но пока я видел только Реми. Реми и ее саксофон, блики света на котором приковывали мое внимание.

Лучше бы я украл его и сбежал. Лучше бы я хотел от нее только музыкальный инструмент, хотя и стоил он не больше двух сотен. Но, так или иначе, я хотел от Реми все, что только могла в ней сочетать Вселенная. И за это я ненавидел их двоих и себя заодно.

Мужчины постоянно говорили ей: «Реми, ты сегодня классно играла». Или: «Реми, прокатись со мной до магазина. Я знаю, где можно купить чехол для твоего друга». Иногда бывали и более прозрачные предложения: «Реми, где ты сегодня ночуешь?». Моя девочка всегда смеялась им в лицо и отвечала, что слишком умна для них всех. Эта схема работала.

Какую роль я сыграл в ее истории, если никогда не пытался подойти к ней? Я знал. Я знал каждую минуту ее жизни: где она была утром, сколько кубиков льда было в чае, который она выпила за обедом, и на каком сиденье своей машины она будет спать после выступления. Я знал о ней ровно столько, сколько раз щелкнул затвором камеры. В полиции скажут, что это было преследование, что я сумасшедший, что я сексуальный маньяк. И мне будет очень смешно. Так же смешно, как бывало Реми.

Реми была кочевницей. Ей не доставало денег и азарта, чтобы быть путешественницей, певицей или чьей-то мечтой. Поэтому она садилась в свой пикап, уезжала на неделю из Висконсина и играла там на заправках, в барах, иногда ее приглашали в клубы. Реми была полна не то чтобы больших, но все же весомых надежд на то, что однажды у нее под сиденьем скопится достаточно денег, чтобы больше никогда не возвращаться в этот грязный душой и улицами штат. Ну а пока она просто играла каждый вечер на саксофоне в баре в Уэст-Эллисе, а я сидел в левом углу у сцены и пытался растянуть стакан виски «Джеймсон» (слишком дорогой для меня) до закрытия. Рядом на столе лежал фотоаппарат, блокнот и карандаш. При большом желании я мог сойти за журналиста местной газеты. Наверное, ей и всем этим пьяницам так и казалось. Ведь как иначе объяснить то, что иногда кто-то из них подсаживался рядом со мной, ставил рядом еще стакан и хриплым от перегара голосом говорил:

- Джек, вот расскажи мне, что произошло в этом городишке, пока я лежал в грязи?

Конечно, меня звали не Джек. Я Джозеф примерно с того момента, как переехал в этот штат. Это где-то в Виргинии или Далласе меня могли звать Джеком. Но вообще я бросил свою собаку и паспорт по дороге из Чикаго, где с детства меня именовали Расселом. Словом, на Джозефе можно было бы и закончить, но раз уж я так много сказал о Реми, грех не вспомнить и о себе, пока я еще помню.

@темы: при участии Красновой, моя Гренландия останется ждать тебя, Грейс и ее печатная машинка

02:33 

lock Доступ к записи ограничен

Ничто не может отнять меня у меня.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:54 

слепые пятна и разговоры на лестнице

Ничто не может отнять меня у меня.
- Но тебе же нельзя принимать таблетки. Иначе какой в этом смысл?
Я обнимаю ноги, прижимаясь подбородком к коленям. Правая соскальзывает и задевает костяшками пальцев голень. Сжимаю зубы и напоминаю себе быть осторожнее: гематомы - это не страшно, но крайне неприятно, Линда.


Внутри я себя чувствую такой же сине-фиолетовой, разбитой и взлохмаченной. Ощущение мокрого щенка, брошенного на трассу на морозе; когда беспомощное тявканье заглушается звуком проезжающих безразличных и быстрых машин. Я совершаю серию утренних ритуалов, понимая, что один из них меня добьет, но еще не могу точно сказать, какой именно. Выпрямить волосы, не прижигая при этом пальцы и шею, залить кипятком кашу вместо привычного йогурта, проверить социальные сети и только потом открыть стартовую ссылку на дайри.
Первый абзац я еще стойко пережевываю завтрак, заглушая внутри тревожный бой. Второй и третий уже откладываю тарелку, стуча ложкой по кромке. Эмаль на глиняной посуде белорусского производства всегда предательски быстро трескается. От температуры, от старости, от неуклюжести хозяина, но чаще - от каждодневных повторяющихся столкновений ложки с поверхностью. Когда-нибудь я уничтожу все подаренные мне пиалы из этого комплекта.

Я не помню момента, когда все решения были отменены, пиала была отброшена, а локация тела сместилась со стула на край кровати у стены. Когда лопатки стали так сильно прижиматься к неприветливым обоям, что холод начал волной прокатываться по телу, с каждым приливом охватывая все большую территорию. Я помню, как рыдания перешли в крик, и я помню, что это были за слова.
Я знаю, что все вкладки браузера были закрыты. Никто не виноват.

- Так что случилось?
- Иногда они возвращаются, Никита. Не к тебе, но в твою жизнь.
- Их можно забыть. Я забыл за месяц.
- Я не забываю. Никогда.


Плохо запоминающая механические действия, я как всегда не улавливаю момента, когда оказываюсь на полу в окружении своих же писем, прижимая к груди острой гранью коробку. На обратной стороне последнего письма отпечаталось каждое слово так, будто я имитировала копирку, и где-то в моих старых ежедневниках, если провести карандашом по пустому листу, можно прочитать все, что не было отпущено.
Впору было бы достать том Окуджавы и не приехать на пары, но я, хаотично шаря руками в полках, выуживаю скотч и нож для бумаги, твердо намереваясь запечатать коробку.
Хруст картона, тяжелый выдох, ощущение холода собственных рук, обнимающих за плечи, - на крышке остается длинный сквозной порез. До неприличия ровный, скальпельно аккуратный, подлежащий накладыванию швов из узкого прозрачного скотча.

Но я лишь сортирую письма по дате и бросаю коробку на постель, надеясь разобраться с ней вечером.

Надеясь и исполняя, надо сказать.
Достаю из сумки кулон, мирно пролежавший в кармане с паспортом, так много раз постаравшимся обеспечить мне женский алкоголизм, и распутываю его так долго, чтобы потерять чувство холода от шершавых звезд и звеньев цепочки.
Положить между письмами, накрыть крышкой, ни разу не прослезившись, обмотать края скотчем, раскусывая губу в кровь, раздирая едва заживающую рану на руке. Нервно рвануть за крышку в попытке предотвратить невозможность вскрытия - поздно.

Когда это не нужно, когда это больно, когда это окончательно разбивает меня до мелких осколков яичной скорлупки, я помню наизусть "Июльское интермеццо".

Ну, звени, звени, новая жизнь, над моим плачем,
к новым, каким по счету, любовям привыкать, к потерям,
к незнакомым лицам, к чужому шуму и к новым платьям,
ну, звени, звени, закрывай предо мною двери.

Ну, шуми надо мной, своим новым, широким флангом,
тарахти подо мной, отражай мою тень
своим камнем твердым,
светлым камнем своим маячь из мрака,
оставляя меня, оставляя меня
моим мертвым.

@темы: моя Гренландия останется ждать тебя

00:38 

Доступ к записи ограничен

Ничто не может отнять меня у меня.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:24 

что вообще ты обсуждаешь с партнершами, Линда. стыд какой.

Ничто не может отнять меня у меня.
"я не подпишу документы на госпитализацию без твоего на то согласия. без здравого и осмысленного согласия"
//
[-... и разрешение отключить аппарат жизнеобеспечения в случае комы!
- я не сделаю этого, не надейся. я не хочу это обсуждать. просто я бы этого не сделала, пока бы мне точно не сказали, что шансов нет]

Я лежала на ее коленях, сглатывая всевозможные попытки расплакаться (все же реализованные и почти превращенные в истерику получасом позже) и, будто бы озвучивала проклятие, которое невозможно снять ни одним известным этому миру способом, выговаривала по слову:
- Ты не виновата. Просто мне не избежать совпадений в девушках, которых я выбираю.

а вообще, там были слова про жалость, которые тоже поразительно и со старой тяжелой болью вспарывают мои швы, но мне повезло словить бэд второй раз за вечер

@темы: но женщина Модильяни у меня одна, моя Гренландия останется ждать тебя, Ганна

02:11 

Ничто не может отнять меня у меня.
"Лістапад" вытягивает из меня гораздо больше сил, чем я успеваю восстановить за четыре часа сна. Моя личная диспропорция, мой персональный адский котел, в котором я, к слову, умудряюсь вариться даже во втором часу ночи. Координаторки говорят, что у меня хорошо получается держать пресс-центр под контролем. Я перестаю считать количество задач, одновременно повешенных на меня чугунным коромыслом. Я забываю, как зовут других волонтерок уже через минуту после знакомства, а потому прошу записывать их имена у меня на руках и не пересаживаться.

Сегодня одна из волонтерок написала на моей правой ладони свое имя не в пример аккуратно, а после - исчезла из поля зрения едва не на весь день.

"- Воспользовалась служебным положением и выбила пропуск на "Молодость". И совершенно нечаянно меня записали как "Руденко+1".
- Это сейчас предложение?
- Да, это предложение. Я так непростительно прозрачно делаю их тебе, что в следующий раз рекомендую не спрашивать"

Тем не менее у А. не получается приехать. С опечаленной покорностью, с которой дети слушают рассказы про касторовое масло, проглатываю свое разочарование. Я знаю, что она приедет завтра, чтобы послушать, как я выговариваю имя режиссера, и не дать мне все-таки умереть от голода. Я слишком соскучилась, чтобы сказать это внятно при встрече. Чтобы вообще суметь сказать это.

Билетная служба, раз уж я записана на сеанс, просит принести в кинотеатр списки.
- Ладненько. Побежала спасать Москву.
Мы с координаторками смеемся. Шутить про "Москву" стало приятным и даже необходимым времяпрепровождением.

Я бегу на "Молодость" через ливень и воскресные пробки, забывая о том, что у меня есть капюшон. Капли стекают по рукам так, будто я опустила их под кран. Я несчетное количество раз вытираю их о пальто и шарф.
Дома замечаю на ладони имя волонтерки.
Даша.

@темы: все круги по Данте, давайте делать паузы в словах, моя Гренландия останется ждать тебя, Ганна

23:50 

твае жудасныя сямнаццаць.

Ничто не может отнять меня у меня.
Ровно с того момента, как я получила единственное хорошее сообщение от нее 20 октября прошлого года, мои семнадцать с неимоверной скоростью ринулись ко дну. Я не могу вспомнить более травматичный год. И нельзя сказать, что все это время со мной были надежные люди. Хотя они, безусловно, были. Конечно, очень старались, и мне стоит каждому сказать спасибо за то, что мы вообще добрались относительно невредимыми до этого дня. Потому что я искренне не хотела, чтобы меня поднимали. Я хотела, чтобы меня забрали, чтобы меня любили, чтобы у меня был шанс. Но не от них.
И я хотела умереть. Это было необходимо. Желательно, чтобы все и сразу.

И мне страшно просыпаться в мире, где к моим sad seventeen приписывается единица.
Цифра, о которой я ничего не знаю.

@темы: дни нашей жизни, моя Гренландия останется ждать тебя, налейте Франсуазе еще стопку - мы сегодня грустим

21:15 

lock Доступ к записи ограничен

Ничто не может отнять меня у меня.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
23:20 

Ничто не может отнять меня у меня.
на последней сессии пришли с терапевтом к двум важным выводам:
- мне необходимо некоторое количество консультаций у психиатра;
- я хожу на терапию, чтобы...

впрочем, это уже не имеет значения. любые не фактические, но прочувствованные, глубокие подробности, - это уже выше моих сил.
теперь.

@темы: моя Гренландия останется ждать тебя, цианид в студию

23:56 

недельный отчет как способ сообщить, что ты пока еще жив.

Ничто не может отнять меня у меня.

Язык перестает защищать тебя, когда ты начинаешь писать на нем стихи. Внутри запускается старый, скрипящий, но все еще действующий конвейер, который, по идее, должен способствовать преодолению критических моментов. Сублимации всего внутреннего мусора подряд во что-то достаточно стоящее, чтобы можно было обменять на ритуалы и поглаживания.

Белорусский язык перестал меня защищать два дня назад. Стихи получаются, безусловно, более прочувствованными, чем раньше. Стихи, которые еще до соприкосновения карандаша с конспектом СБМ, уже похожи на самые острые верлибры Танка.

В лингвистике есть понятие об удачной коммуникации. Это когда ты передаешь адресату индексальную и фактическую информацию, он принимает ее и отвечает такой реакцией, которая тебе нужна. Единственная необходимая удачная коммуникация не получается уже полгода. Канал передачи не прерывается – он попросту отсутствует. Это похоже на жизнь носителей определенного языка в чужой стране.

//
Весьма забавным мне кажется то, что об этом я думаю в момент, когда от протяжного крика садится голос, и я больше не могу плакать, глядя на дверь. Но и доползти до постели тоже не могу. Это и остается – накрывать себя лоскутками филологии и надеяться, что где-то глубоко внутри них скрыт эффект подорожника.

@темы: все круги по Данте, моя Гренландия останется ждать тебя, я у мамы славист

00:55 

Та самая обложка всех альбомов Пласибо.

Ничто не может отнять меня у меня.
Если нечаянно увеличить фото до глаз, можно сойти с ума от рефлексии.





Фотографировал Alex Novak

@темы: Дотык, здесь могла бы быть ваша реклама, но ее нет, моя Гренландия останется ждать тебя, цианид в студию

00:08 

Ничто не может отнять меня у меня.
Нужно, чтобы кто-то говорил за меня. Это последняя стадия упадка сил. Мне хочется раздать обратно все книги, которые я взяла у друзей, ведь у меня все равно нет сил читать. Хочется перестать переносить встречи - просто отменить их. Хочется сказать всем, с кем я работаю, что они выбрали не того человека. Я - шарик с гелием трехнедельной давности. От исполнительности во мне остался только рефлекс двигаться по щелчку кнута.
А вместо всего этого - завесить дверь одеялом и спрятаться за диваном. Скрыться между больших подушек, рассмотреть как возможное убежище расстояние от стола до книжного шкафа.

Прекрасный воркшоп начинается с того, что я почти звоню Тони, намереваясь сообщить о неявке. Дойти от 12 дома до 4 не представляется возможным. Но вот я вижу его на другой стороне улицы и заставляю себя войти в бизнес-клуб. Мне страшно в безопасном пространстве. Мне не комфортно с приятными людьми. Я пытаюсь согласиться с человеком, но делаю это так, будто внутри меня сидит озлобленный пес.

Я приезжаю и сталкиваюсь с необходимостью пробыть час в одиночестве. Когда я была маленькой, я отлично умела продуктивно и позитивно проводить время одна. "Я мог включить тебе "Незнайку" - и все, три часа моя дочь была прикована к одному месту". Сегодня я почти готова сесть сортировать солодку, только бы не заметить, как прошел этот час."Нация прозака" вместо "Приключений Паддингтона", орешки и сгущенка. Фильм уже почти подходит к концу, когда Дарья пишет, что будет через 20 минут.
Но ее нет. У меня не хватает сил даже для того, чтобы выключить фильм. Титры идут, саундтрек в них заглушает мой плач.
Кажется, что она не приедет. Я лежу в ее квартире, на ее диване, под ее слегка колючим клетчатым пледом - кажется. она. не. приедет. И сила отрицания реальности настолько высока, что я не могу позволить себе даже задуматься о том, кто со мной рядом. Не накладывать одну на другую и уходить на дно под грузом бесконечного апреля - миссия настолько невыполнимая, что Круз бы в ней даже не снялся.
Хотя апрель здесь месяц рандомный. Я не могу объективно выделить промежуток времени, когда переживала этот уход сильнее всего. Девушка-шкала-Бофорта, что у тебя сегодня? Твердая девятка?
Преподавательница БЖЧ советует никогда не доверять Бофорту. Его шкала хронически занижает показатели.

@темы: моя Гренландия останется ждать тебя, цианид в студию

00:48 

Ничто не может отнять меня у меня.
В определенные моменты после терапии я не оставляю гештальты в кабинете, а любезно кладу их в сумку и уношу с собой. С той ли целью, чтобы еще раз пережить это мучительное ощущение: будто ты лежишь в ожоговом отделении без права на морфий? Этого я не знаю. Каждый раз, когда так случается, я днями испытываю потребность позвонить врачу и устроить внеочередную встречу. Стоит ли говорить, что боязнь быть навязчивой, начисто лишает меня возможности даже дотянуться до телефона...

Я не помню момент, когда поняла, что все идет не так. Я помню, как выбежала на улицу и долго пыталась уговорить себя не прикасаться к стенам. Навязчивое желание порезать, избить, вытравить себя, как вытравливают тараканов из квартир, не отпускает с четверга. Пропадает желание читать, смотреть и есть. Действия по инерции заполняют будни. Яркими пятнами остаются пары, на которых нужно столько писать, что в какой-то момент колпачок от ручки падает на пол, и, уходя, ты его не поднимаешь.

Нужно подойти к Ане и сфотографироваться для серии отчаянных. Я хватаю Дарью за руку так, что чувствую кость и как кольцо врезается в кожу. Так, что меня перестает волновать чужой комфорт.
Прибой: я не могу стабильно неглубоко и редко дышать, от глубоких вдохов тело покалывает, нельзя говорить и двигаться. Красные губы беспомощно хватают воздух, как женщины на распродажах беспорядочно бросают в корзину одежду.

Опираюсь на стул - ужасно дрожит рука. Протягиваю другую руку Ане, потому что это кажется наиболее здравым в данный момент выбором. Леша спрашивает,почему я такая печальная. "Нельзя кричать на друзей, нельзя кричать на друзей в присутствии их друзей, нельзя хотеть ударить их, когда к тебе прикасаются люди".

Дарья шутит про Россию, и эта шутка плоха, но я смеюсь. Очень смеюсь.
Дарья застегивает мое пальто, потому что я больше не могу делать это сама.
Мне хочется уехать к ней домой именно тогда. Спрятаться в красный плед, неизменно ассоциирующийся у меня с Винни. Смотреть Анатомию и не бояться.
Не бояться - это вообще лейтмотив последних месяцев.

Мы выходим из студии, и я тихо спрашиваю:
- Можно?
Аня дает мне руку и не отпускает до самого прощания. На вопрос, хочу ли я поговорить, я не то мычу, не то вою и просто надеюсь, что она продолжит держать меня. С каждой минутой становлюсь все более бесполезной, несостоятельной, неадаптированной к этому миру. Спрашивает, на метро ли я. От остановки студии до моего дома без пересадок и за 10-12 минут едут 3 троллейбуса и 1 автобус, но я все равно киваю.
- С тобой все будет хорошо дома?
"Я вообще не хочу домой". "Нет, я, скорее всего, порежусь". "Нет, пожалуйста, поехали со мной".
- Да, я просто лягу спать.

На платформе она обнимает меня и желает удачи.
Только поэтому я пришла домой и правда легла спать.

Дарья присылает мне фото для сайта.
Мое лицо должно быть на обложке всех альбомов Пласибо.

@темы: моя Гренландия останется ждать тебя, цианид в студию

08:59 

Ничто не может отнять меня у меня.
Иногда плохое утро заканчивается хорошим вечером.

На фотосессию я еду в одном автобусе с матерью бывшей одноклассницы. Этих людей лучше избегать: они задают ненужные вопросы и предлагают ненужные встречи. Делают это навязчиво и радостно, полностью игнорируя твое беспокойство и время.
Во время Меты мне становится неуютно и щемяще грустно. Выбегаю на улицу и долго хожу туда-обратно по улице. Я сижу на скамейке напротив бара и смотрю, как мимо проходят другие волонтеры. И они до неприличия счастливы. А затем встаю и иду в конец улицы до угла здания, где можно спрятаться и плакать. Сегодня слишком холодно, я больше прошу себя не стучать зубами, чем разрешаю плакать. Это день, когда я убила энергию для фестиваля седативными.

А. говорит, что учится блюзу.
- Блюз? Боже, спой.
- Я танцую блюз.
Она рассказывает про японскую литературу и то, что очень хочет научиться печь. У нее есть силиконовый лист для выпечки и сеялка для муки, у меня в голове рецепт имбирного печенья. Мы договариваемся когда-нибудь вместе испечь что-то, потому что обе не едим еду, которую готовим. Она говорит, что нечасто встречает людей, у которых так горят глаза при мысли о будущем. На прощание убеждает, что все получится, потому что я правда этого хочу.

И после этого мы до самого вечера сидим за столом инфоцентра. Я, волонтер и координаторка.

- И моя бывшая Даша за 850 километров...
- Как звали твою бывшую?
- Даша.

Мы садимся ближе и рассказываем друг другу эти истории. Находим много общего: до смешного похожие черты характера, одно поведение, один итог. Но мы не смеемся.
- Вы простите, что я ною тут вам.
- Знаешь, Даши рушат нашу жизнь.
Так я напоминаю, что она не одна. Что я не одна. Что у нас обеих было что-то важнее, чем бравада и натянутый смех во время показа. Что нам это все еще нужно гораздо больше, чем мы признаем вслух.

Вместо прощания - много благодарностей. Когда подхожу сказать спасибо Т., она вдруг очень сильно обнимает меня и уже по-русски говорит "спасибо, правда, большое спасибо".
Я иду по Октябрьской, слушаю джаз из "Хулигана" и совсем не замечаю того, что в сильный дождь несу раскрытый зонт в опущенной руке.

@темы: давайте делать паузы в словах, моя Гренландия останется ждать тебя

00:28 

квест "не закрывай глаза, не закрывай"

Ничто не может отнять меня у меня.
Терапия превращается в безжалостную пытку, если учесть, как сильно я ее боюсь и как резко фраза "Сегодня было страшно" сменяется воем. Каждый раз препарируя то, что осталось от этой ситуации, я убеждаюсь в том, что слишком много помню и чувствую. И, когда кажется, что вот сейчас наконец окончательно придавит фурой к асфальту, удается услышать, как меня зовут. Услышать и кивнуть. Медленно слезть с большого кресла, которое, наверняка, уже приобрело форму моего страдающего тела, засунуть ноги в сырые и холодные балетки. Фраза "Мне жаль, но у нас закончилось время" не должна снова и снова звучать для меня другими словами, но.

После терапии мне всегда хочется спать. Поэтому я прошу готовить мне кофе снова и снова, пока вожусь с печеньем. Около трехсот печений были готовы только к половине второго. К сожалению, тотальную усталость и радость от законченной работы ощущало только тело, но не разум. Я долго-долго смотрела в потолок и ворочалась. В 4:49 я впервые встала и решила заняться упаковкой выпечки. Уговорили вернуться в постель. В 6:20 я встала окончательно и в спешке распихала печенье так быстро и беспорядочно, как только может это сделать человек, который последний раз спал в ночь со среды на четверг.
День кажется слишком длинным. Слишком. В комнате много красного, и я прошу себя считать все красные предметы, чтобы не отключиться.
В метро я плакала 12 станций. Почти так же сильно, как в кабинете НН. Безразличие людей к чужому отчаянью не удивляет уже очень давно. Удивило то, как я настырно отказывала себе в экстренном звонке, но продолжала повторять "Не оставляй меня".
К этому моменту за последние полтора дня я была дома не больше 15 минут. Прячусь в свою большую и теплую юбку, как лиса закрывается пушистым хвостом, свернувшись в клубок. Люди ходят в плащах - на мне юбка и блузка с коротким рукавом. Голые ноги. Неравное распределение заботы и ответственности должно что-то говорить (и, энивей, говорит), но кто ж слушает.

Через пару часов я поняла, что время для моих проблем закончилось. Сейчас нужно загрузить печенье в такси и отработать первый день.
Дарье непривычно не быть волонтером или организатором, и она помогает мне.
Мне понравилось рассказывать людям о фестивале, о партнерах. Я начала с полубока узнавать нужных людей, я встретила много хороших знакомых.
Кажется, у меня получилось.
Получилось на три часа притвориться, что внутри ничего нет.

@темы: давайте делать паузы в словах, моя Гренландия останется ждать тебя, поговорим обо мне, доктор

23:26 

Ничто не может отнять меня у меня.
иногда у меня просто нет сил писать что-то достаточно связное.

- снилась Москва. Снилось, что я говорю кому-то: "Раньше я приезжала в Москву, чтобы оставаться. Теперь я приезжаю, чтобы убегать". Обиднее всего просыпаться и точно знать, что на самом деле означает эта фраза.

- опаздывала в универ, вскочила в автобус вместо трамвая. Через две остановки в него вошла Черезова. Ну, конечно.

- в универе присела за девушкой в желтом. Очень милая, сразу понравилась мне. Имени не расслышала. Нашли пустую аудиторию и попытались раззнакомиться. Кураторы предложили дурную игру "назови имя предыдущего человека". Девушка в желтом сидела через двоих после меня. Кто-то назвал ее имя - Даша. Конечно, по-другому просто не могло быть. После нее еще человек двенадцать. Даша, Даша, Даша, Даша, Д а ш а. Как ремнем по лицу.

- ехала к Дарье. Через остановку после меня в трамвай зашла Черезова.

спасибо, господи, я поняла.
выпить и спать. зажевать таблетки яблоками.
забыть этот день.

@темы: в моем стакане смерть, моя Гренландия останется ждать тебя, налейте Франсуазе еще стопку - мы сегодня грустим

01:54 

Ничто не может отнять меня у меня.
На сколько тебя хватит? На год или на полтора?

Собираясь на встречу волонтерской группы, выбираю темную помаду и синие бусы. Мне нравится, как бусы гармонируют с пятнами-цветами на юбке, и я робко снимаю кулон, кладу в рюкзак. Смешная, ожидаемая и чудовищно нелепая ошибка. За последние пять месяцев других за собой не припомню.
Плохо становится уже на остановке. Тереблю камни-бусины и оттягиваю их вниз, надеясь, что кислород все же в достаточных для жизни дозах начнет поступать в легкие. Плакать в транспорте, закатывая глаза и демонстративно отворачиваясь к стеклу, зная, что люди все равно смотрят, - это ненормально. Это как всегда.
В ДЭПО только Вика. Я не верю в это. Разворачиваюсь и выхожу на улицу. Это обман зрения. Вот сейчас я войду туда снова и увижу, как восемь человек смеются и рассказывают друг другу, как расклеивали афиши. Нет. Вика объясняет: все остальные волонтеры вдруг не смогли приехать. (А мне приехать было легче всего, - думаю я. - Мне же ничего не стоит презентабельно выглядеть, контролировать себя в транспорте и, блядь, приезжать в места, где чай с бергамотом подают в пакетике и хлипком стаканчике.) Мы обсуждаем подготовку к фестивалю и печати с котами.
- Обычно я делаю это на второй встрече, но хочу сейчас, - говорит она и обнимает меня.

А я ничего не хочу. Я сажусь на бордюр, разматываю тугие лямки рюкзака, перебираю пальцами цепочку кулона.
Это та самая причина, по которой я говорю, что не приду на праздник лучшего друга. Причина, по которой я не приезжаю ночевать.
Когда становится плохо, я хочу только домой.

@темы: моя Гренландия останется ждать тебя, налейте Франсуазе еще стопку - мы сегодня грустим

02:29 

Ничто не может отнять меня у меня.
мастерство самобичевания: открыть плейлист мэта-феста и из всех песен выбрать именно Depeche Mode – A Little Lie .

я ни черта не ем, боюсь вставать с постели и теряю интерес к любым разговорам, если собеседник не собирается сказать мне, что я это переживу.
больше мне сказать нечего.

@темы: прокрастинация жизни, моя Гренландия останется ждать тебя

главная