Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

теория шторма

  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: грейс и ее печатная машинка (список заголовков)
22:25 

lock Доступ к записи ограничен

Ничто не может отнять меня у меня.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
03:44 

Ничто не может отнять меня у меня.
ты хранишь что-то месяцами, обещая никогда не показывать. а потом необходимость подумать об участии в лит.вечере взрывает к чертям все твои папки с именными метками.



Пиджак на двух пуговицах


Ее звали Реми. Было ли это имя ее псевдонимом? Едва ли. В ней было слишком много заграничной важности и утонченности, дерзости и холодности, чтобы так думать. Для Америки это слишком холодно.

К сожалению, Реми не отличалась особенной красотой. Во всяком случае, не такой, чтобы можно было назвать ее черные волосы «локонами цвета воронова крыла» или «иссиня-черными прядями». Ее глаза не были так проникновенны, пронзительно чисты, уж тем более они не были теплыми. Я вообще плохо помню, какого цвета были ее глаза, – свет в этом баре всегда был тусклым, и если падал на ее лицо, то так, что различить можно было лишь очертания: нос с горбинкой, тонкие губы, часто растянутые то ли в страдальческой, то ли в маниакальной улыбке.

Реми никогда не надевала платьев, что неизменно разочаровывало завсегдатаев бара. Быть может, в этом был ее замысел – меньше вырезов, больше шансов добраться до отеля живой. Вместо этого она надевала брючные костюмы, впрочем, пиджак которых был лишь на двух пуговицах. Часто за ним скрывалась лишь однотонная облегающая майка.

Черный цвет, вообще, был ее девизом, ее лейтмотивом каждого вечера. В черном цвете были рефрены песен, которые она напевала, выходя из бара за полночь. Черный позволял ей растворяться в ночи раньше, чем я успевал достать свою камеру. Такой же черной была ее душа, я полагаю, но пока я видел только Реми. Реми и ее саксофон, блики света на котором приковывали мое внимание.

Лучше бы я украл его и сбежал. Лучше бы я хотел от нее только музыкальный инструмент, хотя и стоил он не больше двух сотен. Но, так или иначе, я хотел от Реми все, что только могла в ней сочетать Вселенная. И за это я ненавидел их двоих и себя заодно.

Мужчины постоянно говорили ей: «Реми, ты сегодня классно играла». Или: «Реми, прокатись со мной до магазина. Я знаю, где можно купить чехол для твоего друга». Иногда бывали и более прозрачные предложения: «Реми, где ты сегодня ночуешь?». Моя девочка всегда смеялась им в лицо и отвечала, что слишком умна для них всех. Эта схема работала.

Какую роль я сыграл в ее истории, если никогда не пытался подойти к ней? Я знал. Я знал каждую минуту ее жизни: где она была утром, сколько кубиков льда было в чае, который она выпила за обедом, и на каком сиденье своей машины она будет спать после выступления. Я знал о ней ровно столько, сколько раз щелкнул затвором камеры. В полиции скажут, что это было преследование, что я сумасшедший, что я сексуальный маньяк. И мне будет очень смешно. Так же смешно, как бывало Реми.

Реми была кочевницей. Ей не доставало денег и азарта, чтобы быть путешественницей, певицей или чьей-то мечтой. Поэтому она садилась в свой пикап, уезжала на неделю из Висконсина и играла там на заправках, в барах, иногда ее приглашали в клубы. Реми была полна не то чтобы больших, но все же весомых надежд на то, что однажды у нее под сиденьем скопится достаточно денег, чтобы больше никогда не возвращаться в этот грязный душой и улицами штат. Ну а пока она просто играла каждый вечер на саксофоне в баре в Уэст-Эллисе, а я сидел в левом углу у сцены и пытался растянуть стакан виски «Джеймсон» (слишком дорогой для меня) до закрытия. Рядом на столе лежал фотоаппарат, блокнот и карандаш. При большом желании я мог сойти за журналиста местной газеты. Наверное, ей и всем этим пьяницам так и казалось. Ведь как иначе объяснить то, что иногда кто-то из них подсаживался рядом со мной, ставил рядом еще стакан и хриплым от перегара голосом говорил:

- Джек, вот расскажи мне, что произошло в этом городишке, пока я лежал в грязи?

Конечно, меня звали не Джек. Я Джозеф примерно с того момента, как переехал в этот штат. Это где-то в Виргинии или Далласе меня могли звать Джеком. Но вообще я бросил свою собаку и паспорт по дороге из Чикаго, где с детства меня именовали Расселом. Словом, на Джозефе можно было бы и закончить, но раз уж я так много сказал о Реми, грех не вспомнить и о себе, пока я еще помню.

@темы: при участии Красновой, моя Гренландия останется ждать тебя, Грейс и ее печатная машинка

01:35 

из стихов, которые не выйдут в эфир

Ничто не может отнять меня у меня.
Снова будет осечка. Снова не выстрелит, и я выдохну: Дейзи подобных нет.
Птицей дрожащей, актрисой плохой, пропащей
быть сегодня подле нее. В огне.
Д. оставляет ромашки чужим могилам.
Д. оставляет ромашки
мне.

(с) L.Krasnova

@темы: при участии Красновой, моя Гренландия останется ждать тебя, Грейс и ее печатная машинка, стихи

23:31 

по правде говоря

Ничто не может отнять меня у меня.



23:09 – допиваю кофе и заканчиваю статью о романтизации расстройств. Хочется, чтобы у меня было больше страниц, чтобы не приходилось урезать откровенные истории о боли и принятии себя. Неискоренимый топ тем и рубрик этого не позволяет. От 4800 знаков с пробелами до 5000 – вот потолок моих возможностей, и это безумно бесит.

Мне очень часто приходится если не оправдываться, то просто объяснять, почему я не ухожу из молодежных СМИ уже который год. Каждый раз я не нахожу убедительного ответа для собеседника. Потому что, кажется, причины уйти гораздо весомее, чем причины остаться.

Из раза в раз натыкалась на одну и ту же проблему в молодежном издании: как только ты собираешься серьезно поговорить на страницах журнала, тебя бьет хлыстом осознание: «Боже, они это не смотрели/не читали/не слышали!» Потому что это не продукт массмаркета. Потому что «Хорошая жена»* и проблема подростковой несамостоятельности не интересует их. Им нужен сериал «Виолетта» про очередную певицу-жертву канала «Nickelodeon». Потому что «Части тела»** и тема пагубного влияния старших друзей на младших кажется им смешной. Ведь в «Дневниках вампира»*** куча героев только положительно влияет на младших: спаивает их, учит побеждать на конкурсах красоты и устраивать лучшие в городе мероприятия. Сомнительность этой пользы более чем очевидна при этом.

Из раза в раз, пытаясь сказать нечто более сложное, чем «это делает тебе больно», я билась о стену из необходимых синонимов-ограничителей. Как будто расширение кругозора настолько неприемлемо среди целевой аудитории издания, что любая попытка назвать «негативную популярность» «пропагандой» сравнима с видением, как редактор собирает твои вещи в коробку и выставляет тебя за дверь.

Я очень люблю своего нынешнего редактора прежде всего за то, что она – первая за три года сотрудничества с детскими и молодежными СМИ – поощряет попытки нести в светлые детские головы правду о том, что происходит с нашим организмом, когда мы садимся на диеты, терпим домашнее насилие или вынуждаем себя быть с кем-то ради бонусов в учебе и общении. Я долгое время по указке писала о том, как стать популярной, красивой и общительной, глотая желчь в процессе поиска информации. Сейчас я нахожу (и не менее гордо приношу их) важные и интересные темы для той большой части читательниц, которой привыкли промывать мозги и капать глаза иллюзиями об идеальном обществе без расстройств. Сейчас я работаю для тех девочек, которые терпят боль и думают, что молчать о ней – это нормально.

И я горжусь, правда очень горжусь тем, что пишу. Потому что знаю, что в каждой стране, где выходит этот журнал (а их шесть), ущемленная и подавленная читательница находит еще один повод жить. Находит среди новостей о браках знаменитостей и ста способах отлично провести лето статью с пометкой «Телефоны доверия» и моими искренними словами: «Я поддерживаю тебя. Я за тебя. Очень важно знать, что кто-то в этом мире в тебя верит».
Я верю в каждую из них. Вот почему я это делаю.

*, ** и *** - акцент лишь на одну из десятков сюжетных линий сериала, однако – на наиболее заметную для зрителей от 13 до 17 лет.

@темы: при участии Красновой, одна из причин, Грейс и ее печатная машинка

16:18 

предал себя и живи с этим

Ничто не может отнять меня у меня.
По пути домой я долго думаю о том, сколько во мне есть желания жить. Две недели назад я купила нож для бумаги явно не для использования по назначению. Мне хочется сесть в белом пальто на грязный асфальт. Я отчетливо понимаю, что хочу этого. Однако все еще не достаточно сильно, чтобы действовать. И поэтому я вынуждена говорить себе "Это еще не конец. Поднимайся и живи". Я сознательно жду момента, когда можно будет отпустить себя, воткнуть нож в ладонь и провести до локтя, до плеча, до уха. Тогда уже будет плевать, год я продержалась без селф-харма или полгода.

Дома прихожу к спальню к матери и кладу голову ей на колени. Плачу навзрыд. Приходится придумывать много историй про учебу, чтобы оправдать это. Уже в ванной я слышу голос из комнаты:
- Ты плачешь так, будто у тебя мир остановился.
В этот момент мне хочется схватить бритву и полоснуть себя по лицу. Она даже не представляет, насколько была близка к моим ощущениям.
Носить в себе чувства, которые не нужны адресату, - это значит слишком хорошо ощущать омоним "преданный" в обоих его значениях.

Я сдаюсь и снова пишу стихи. Этот поезд сошел с рельс и на полном году несется прямо в бетонную дамбу. Столкновение неизбежно. Прорыв дамбы, как и взрыв поезда, - тоже.



Ты – моя женщина Модильяни*,
О которой, трезвою и по пьяни,
Неизменно с утра молюсь.
Напиши от грусти, от боли, струсь!
Я не рисую глаз твоих, не пишу картин.
Я лингвист, я поэт, я имя твое
пропущу сквозь строку секстин.
Испытай это, закуси свободу,
Ворвись, наконец, ввысь!
Испытай это и вернись.
О тебе – ни строчки больше, так обещала.
Но тоска берет за грудки,
жмет меня клещами.
Подойди мне, полюби,
закрой меня, заслони.
А впрочем…
Живи. Боже тебя сохрани.


*Женщину Модильяни звали Жанна Эбютерн.

L.Krasnova

@темы: Грейс и ее печатная машинка, моя Гренландия останется ждать тебя, при участии Красновой, стихи, цианид в студию

20:54 

soulmates never die

Ничто не может отнять меня у меня.
На самом деле в моей голове все еще заглушает мысли пара строк Есенина, но этот огрызок текста так долго лежал среди своих полноценных собратьев в телефоне, что грешно было не закончить его. (Вообще, это очень плохая привычка - писать что-то в транспорте. Всегда сырое, тленное, никогда не дописывается до конца.) +Пространные отрывки из сочиненного в метро и трамваях. Когда-нибудь они обретут свое место в полноценных рассказах, но сейчас лучше пусть полежат рядом с этим.





На этой станции почему-то всегда перегорали лампы. Словно большие стеариновые свечи, эти белесые гиганты держались на блестящем железе балок, загорались и гасли раз в несколько минут. Кажется, их меняли каждую пятницу, но никто никогда не видел ни лестницы, ни электрика в стандартном темно-синем костюме недельной давности. Поэтому, когда очередной поезд приезжал на нее, люди уже не удивлялись полутьме. Как и она не удивлялась. Клара неизменно сидела, скрестив ноги по-турецки и задрав голову к потолку, прямо посреди скамейки. Я не знала, почему она так сидела. Но она молчала, а я слушала, как между рекламными объявлениями у нее бьется сердце. Наверное, это был ее собственный дзен. Точка спокойствия прямо внутри станции.

- Это могила для великанов. Глубоко под землей, темная и холодная.
- Мне было бы грустно здесь лежать.
- Вот поэтому мы не великаны. Мы проносимся со скоростью двести километров в час между станциями и никогда не думаем, на чьих костях они построены.

Здесь следует упомянуть, что у Клары был тонкий тихий голос, подходящий для каверов на лучшие песни Берди, но почему-то она предпочитала обнимать меня в четыре утра на кухне и напевать "Не умирай". У нее, словно у Анны Павловны Шерер, была своя интонация для каждого человека. Мне довелось познать их все. Включая ту, с которой она произносила последние слова.
Впрочем, сравнение с Анной Шерер было излишним, как и это лирическое отступление. Ведь Клара могла произнести эти слова с любым оттенком, и он подошел бы сейчас.

Иногда Клара снится мне.


***
- Нужно продолжать жить, Фрэд. Я знаю, что ты хочешь утонуть в этой рюмке, если не в ближайшей реке, - хрипло проговорил он, - но нужно встать завтра с постели, почистить зубы, постараться не спалить бекон. Все это необходимо.
- Зачем?
- Да за тем, страдающий кретин, что однажды ты проснешься в своей лачуге, сваришь свой паршивый кофе и вдруг найдешь в жизни ту мелочь, ради которой противился смерти. Ты найдешь то, что покажет - ты все делал не зря.
- Ради мелочи жить-то? - Фрэд разве что не задыхался от смеха. - Да ты точно свихнулся, Пол.
- И эта мелочь покажется тебе самой важной на Земле. - Пол обвел пальцем кромку своего стакана, отодвинул его в сторону. - Хоть сейчас для тебя и бочка рома кажется сравнительно маленькой платой за боль.
И он ушел.

***
Однажды в новостях был сюжет о мужчине, который вдохнул в бору сосновую иголку. Он не просто выжил. Иголка проросла внутри его легкого и стала упираться острыми краями в ткани органа. Я много думала об этом почти фантасмагорическом случае. И единственный вывод, к которому пришла, звучит так: ты моя сосновая иголка. Только ты пробила мои легкие, обросла сердце и острыми гранями своих чувств продираешься между ребер.

Случай, кстати, действительно имеет место быть. Но в каких новостях и когда о нем говорилось, совершенно не помню. Похоже на сюжет НТВ.

@темы: моя Гренландия останется ждать тебя, сердце Данко горит напрасно, Грейс и ее печатная машинка

07:18 

Ничто не может отнять меня у меня.
надо же куда-то вас нести, если фикбук курлык

Отче, будь же со мною честен.

Сколько еще осталось нелестных слов?
Сколько еще осталось неспетых песен
И тех тревожных июньских снов?

Отче, ты же все знаешь, мудрый!
Долог ли этой лестницей путь наверх?
Снег ли посыплется сладкой небесной пудрой
Над головами мечтательных неумех?

Отче, будь же поблагородней!
В дождь над толпой опусти навес.
Пусть бы дышалось им посвободней.
Тем, самым пьяненьким из повес.

Отче, ответь же ребенку! Опять и снова
Мы забываем звонить им или писать.
Тем, кто волнуется с каждым забытым словом.
И не боится волнение выдавать.

Отче, мне бы сказать немного, опять о важном.
Знаешь же, люди не верят в тебя и Санту.
Людям чудес бы в копилку, а бедным – мантру.

Отче, ну что ты молчишь?
Мне страшно.
17.11.14

Если путь мой тернист и крут,
Он смыкается у меня на шее.
Как чернильный зловонный спрут,
С каждым разом – еще сильнее.
Но блестит как та мишура,
Что забыта тобой в витрине.
Пыльный маятник, след костра.
Путь качается на резине.
Это уровень, данный свыше:
Не пройти, но пробраться можно.
Это винный след сентября и вишен:
Если смоется – только с кожей.
Он сжимается кольцами на висках
Да сиреной зовет на дно.
И колюч он так, что саднит в руках.
Путь сулит мне всегда одно.
Разделяя строки холодом по слогам,
Этот путь затевает бой.

Если я упаду в нем –
К твоим ногам.
И весь мир упадет за мной.


L.Krasnova

@темы: сердце Данко горит напрасно, стихи, при участии Красновой, Грейс и ее печатная машинка

23:07 

Ничто не может отнять меня у меня.




Она приходит – и застывает небо.
Как будто в городе тает смог…
Она приходит – и, где ее не было,
там, кажется, кто-то свалился с ног

от счастья, гордости за себя:
он не забыл, как важен воздух;
как не сломаться за те полдня,
в которых бога никто не создал.

Он ждал рассвета, весны и свежести
с ее приходом зимой и завтра.
И помнил он, как приступ нежности
становится кофе и ранним завтраком.
***

Она приходит – и ничего не нужно.
Рождаются звезды на небесах,
ласкает ветер ночами южными
и тикают стрелочки на часах.
***

И где-то в чаще младые волки
отыщут кратеры на луне.
Ему останется так недолго
жить там, где он оказался
лишь по своей вине.



L.Krasnova

@темы: стихи, при участии Красновой, моя Гренландия останется ждать тебя, Грейс и ее печатная машинка

02:17 

Ничто не может отнять меня у меня.
Однажды ты садишься посреди всего этого беспорядка и понимаешь, что больше так не можешь. Вообще, блядь, не можешь. Ты накрываешь голову руками, в тщетной попытке вернуться к реальности, даже можешь сильно потянуть себя за волосы, но ничего не происходит. Потому что ты устал и не готов впустить перемены, развитие и даже кошку с улицы в свои подъезд и жизнь. Тебе до ужаса надоели бесконечный шум и резкая смена декораций.
Вот ты стоишь на светофоре, переминаешься с ноги на ногу, ожидая, когда тело согреется, когда красный станет зеленым, когда можно будет бежать куда-то, где тебя никто не ждет... И вот в следующий миг ты уже в центре всеобъемлющего хаоса, в котором нельзя отличить свой голос от чужого, черное от красного и горечь от сладости.
Ты настолько устал, что вчера мог сдвинуть горы, и ты реально их сдвинул, но вот сегодня ты уже ничего из себя не представляешь, потому что твои запасы сил уже даже не на нуле. Ноль - это еще приличный показатель, как минимум подтверждающий твою жизнеспособность. Но ты, лапушка, ты ушел в минус, взял в долг у Жизни и нагло забыл вернуть первого числа. А Жизнь, знаешь, милый, она такая сука, что даже ребят с битами не подсылает к тебе. Она просто дает тебе упасть на самое, самое, самое, самое дно...
Ты, конечно, можешь приготовить еще больше кофе, но суть в том, что твой желудок устроил забастовку и ждет, когда вся бессмысленная эта игра в Железного человека закончится. Да, собственно, организм-то настолько привык к кофеину, что ни черта не бодрит и после третьей чашки.
И запала твоего хватает исключительно на то, чтобы распланировать встречи на ближайшие пару недель, открыть несколько книг, пробежаться взглядом по первым страницам и ничего не запомнить. Друг мой, ты устал так, что стыдно выходить на улицу. Как насчет купания в проруби? Комы? Апокалипсиса?
Или, может быть, ты перестанешь ныть и вспомнишь, что твои отношения играют в "русскую рулетку"? Пока им, конечно, везет, но револьвер не может вечно стрелять вхолостую. Так пусть же он выстрелит в потолок.
Отдых - это тотальное понятие, которое предполагает полное отречение, сандаловое масло и много-много фильмов Вуди Аллена.

Только не забудь в понедельник снова стать серым и унылым. Иначе они подумают, что ты психопат.
Не выделяйся.

@темы: Грейс и ее печатная машинка, прокрастинация жизни

17:13 

Ничто не может отнять меня у меня.



Исландские самоубийцы-любители


В ванной, где желтоватый свет энергосберегающей лампы превращается в мутный зеленый, сталкиваясь с недружелюбным кафелем, играет Sigur Ros. Их знаменитая «Dauðalogn» и правда напоминает мертвый штиль.

Ты слышишь глухой шум воды, сжимая в руке флакончик эфирного масла, не спеша вдыхаешь запах чайного дерева. На этикетке было написано, кажется, что-то вроде: «добавить в горячую воду 5-10 капель», о чем ты, конечно, забыл. Сковырнул пробку большим пальцем и, прикрыв глаза, вылил полфлакона. Теперь даже у тебя в груди, обвивая ростками ребра, есть свое чайное дерево.

Непослушные пальцы медленно расстегивают пуговицы хлопковой рубашки. Эта одежда – не просто то единственное, что есть на тебе сейчас. Это вообще единственное, что у тебя есть.

С легкой опаской заносишь одну ногу над водой и опускаешь в нее большой палец – там намного холоднее температуры твоего тела. Губы искривляются в безумной полуулыбке, когда вспоминаешь, что дядечка-моряк в одном из твоих путешествий однажды сказал:

- Сынок, это не дело – купаться в таком море. Видишь ли, вода должна быть не теплее и не холоднее 23 градусов. Теплее – значит, уже не способна излечить твои израненные плечи. Холоднее – значит, сляжешь с какой-нибудь неприятной болячкой на пару дней.

Черт его знает, что стало потом с этим моряком. Может, морская пучина поглотила его яхту и его самого. А может, он до сих пор задаром раздает простые истины купальщикам-недотепам.

Сейчас ты мысленно отдаешь ему честь и погружаешься в воду.

Ни тепло, ни холодно. Ты просто остываешь.

Вода становится такой упругой и плотной, что когда ты расслабляешься, руки тут же всплывают на поверхность, демонстрируя пустоте острые кости, обтянутые тонкой кожей. Вода эта делает твое тело чуть более совершенным, чем оно есть на самом деле, но вместе с тем и превращает его в твой главный порок. Собственные ноги кажутся причиной всех неудач, когда проводишь уже шершавыми пальцами по девятью шрамам на лодыжке. Бедренные кости слишком уродливы, но это абсолютно совершенное уродство. Как увидеть Венеру Милосскую и понять вдруг: люди без рук намного лучше, чем с ними. Ребра можно поддеть короткими пальцами и поднять себя за них на поверхность. Это абсолютная власть над собственным убогим и никчемным, асимметричным, но совершенным телом.

У тебя между пальцами зажата черная ручка, другая рука держит книгу по судебной медицине, открытую – какая ирония! – на главе об асфиксии. Ты запоминаешь термины и признаки, непроизвольно задерживаешь дыхание, проверяя, сколько смог бы выдержать сам.

Этот учебник, эта музыка, отражающаяся от стен и проникающая под воду, под кожу… Ты откладываешь книгу и ручку, прикрываешь веки и медленно уходишь под толщу бледно-зеленой воды.

Сначала ручейки атакуют уши, и ты начинаешь с трудом отличать голоса исландских мальчиков от воя собственного сердца. Затем вода заливается в нос, а губы ты упорно держишь сжатыми. Это не борьба. Это пассивное принятие собственной смерти. Проверка на вшивость. Если ты умрешь здесь и сейчас, в собственной ванной – так тому и быть. Если нет – тебе нести этот крест и вытаскивать пробку из слива.

Жизнь перестает существовать для тебя через томительные и тяжелые двадцать секунд. В определенный момент ты просто разлепляешь веки и понимаешь, что тело твое изогнулось слишком неестественно: грудная клетка над водой, а голова – такая тяжелая и ненужная – на дне самодельного моря. Поднять ее медленно сложнее, чем ты думал. Это тебе не расслабиться и дать рукам всплыть.

В игру вступает инстинкт самосохранения, наконец-то, блядь, а то уж и правда пришлось бы сдохнуть.

Носоглотку начинает покалывать и щипать, будто ты только что закапал в нос уксус или лимонную кислоту. Начинаешь кашлять и в одно мгновение оказываешься сидящим в ванной и прижимающим руки к груди, в попытке выхаркать воду, кровь и собственные легкие.

Отплевавшись и отдышавшись, ты вновь откидываешься спиной на бортик ванной и смотришь на то, что так и не удалось похоронить. Неудавшееся самоубийство, как неожиданно и нелепо. Безразлично созерцаешь руки рабочего, а не музыканта или писателя: короткие ногти, кривые пальцы и ржавое металлическое кольцо на мизинце. И тут же этими самыми руками начинаешь неистово царапать свое тело.

Восемь полос от плеча до плеча: миновать ключицы, полоснуть шею, добраться до цели. Начертить поле для игры в крестики-нолики на своей груди, проложить магистраль красных полос возле пупка, оттуда ринуться к ляжкам и коленям, голеням и стопам. Вернуться к плечам и завершить самоистязание полосованием спины. Под ногтями остаются частички кожи. Ты ухмыляешься, осматривая свои «владения». Границы очерчены. Теперь все знают, где нельзя к тебе прикасаться, а где… да нигде не можно.

Безысходность своего состояния быстро начинает раздражать тебя. Ты выскакиваешь из воды, опускаешь обе ноги на холодный кафельный пол, накрываешь плечи банным полотенцем и тянешься к сигарете. Напротив тебя зеркало. Ты смотришь в него сквозь дым и понимаешь, что не чувствуешь ничего.

Вообще ничего.

@темы: Грейс и ее печатная машинка, при участии Красновой

12:32 

Ничто не может отнять меня у меня.


Моя правая рука порой постоянно напоминает бравого солдатика, который вернулся из горячей точки с инвалидностью, и теперь коротает свои редкие трезвые ночи в бойцовских клубах. И этому бойцу в отставке, назовем его Дэнни, то ли по старой памяти, то ли просто от зудящего внутри желания извести себя перманентно хочется выброситься на ринг, словно киту на берег, и разбить костяшки о чью-нибудь скулу. Он, вообще, тот еще мазохист, потому что масса тела и размер бицепса противника не волнуют его от слова "совсем".
Вот и получается, что у Дэнни каждый день - борьба.

щепотка реальности в стакане вымысла

Дэнни очень любит твердые поверхности.
В феврале он (под предлогом детского любопытства, естественно) "поздоровался" с восемьюдесятью метрами щербатой стены и заработал себе боевые шрамы на ближайшую семилетку.
В июле и первых числах августа он несколько раз порывался разнести в щепки дверной проем в ванной. Конечно, исход боя был предрешен, и Господь сидел в первом ряду с попкорном, созерцая напрасные попытки Дэнни сломать ну хоть что-нибудь. Но даже кости оставались целы. Чего, правда, не скажешь о костяшках пальцев, потерявших столько кожи, что хватило бы на обтяжку портсигара или детских туфелек без каблучка.
В сентябре он поддался желанию поколотить своего соулмейта, но, за неимением оного на ринге, слишком сильно и быстро соприкоснулся с рельефными обоями в гостиной. Теперь на излюбленном месте у Дэнни красуется рана размером с яблочную косточку.

Дэнни не психопат, нет. Он прекрасно понимает, что сначала ты просто сбиваешь руки в кровь о поверхности, затем переходишь на реальных противников, а однажды уже просыпаешься в психушке, где добрый доктор Хаус, постукивая тростью по твоей безмозглой черепной коробке говорит, что ты пытался избить собственное отражение в зеркале.
Дэнни планирует прекратить этот бесконечный бой, посттравматический синдром, когда наступят холода.
Но тогда ведь придется все время прятаться в перчатках.

А это значит, что никто не узнает о новых сражениях.

Кстати, у Дэнни есть сосед. Его зовут Дэвид, и он в прошлом был охотником в Западной Канаде. С тех времен Дэвид поимел плохую привычку проверять остроту оружия прямо над венами у большого пальца, так сильно напоминающими ему заиндевевшие веточки.
Но это уже совсем другая история.

__________________________________________________________________________________________________
Вдохновение идет, но не в ту степь.
Впрочем, к порно мы уже близко.

@темы: с чего начинается утро, прокрастинация жизни, при участии Красновой, Грейс и ее печатная машинка

22:41 

Ничто не может отнять меня у меня.


В твоем городе слезы - соль,
каждый камень - яд.
Но пред Богом с чего-то каждый
вдруг наг и свят.

Мне не дышится - хоть ты тресни -
ну, ни глотка!
В твоем городе смертность
умышленно высока.

Убежать нет шансов,
разве только за горизонт.
- Не пытайся, родная. Дождь сегодня.
- Но в сумке зонт!

В этой части жизни
не светит свет, не течет вода.
Лишь прохожий по совести
будто по проводам.

На платформе в метро теснее
самых убогих мест.
Мою душу торговки, прилавки
и светофоры сожрали в один присест.

Предо мной граница из рамы оконной,
над проспектом резной карниз.
Не дождешься сегодня дома -
я пулей срываюсь вниз.

От надежды на плитке
не останется и следа.
Меня бесят, так бесят
наши мертвые города...


L.Krasnova

@темы: Грейс и ее печатная машинка, моя Гренландия останется ждать тебя, при участии Красновой, стихи

16:15 

Ничто не может отнять меня у меня.


Танцевать на осто'вах памяти
мы умеем лучше всего.
На хрустальном моем фундаменте
было место для одного.

***

Наше небо такое черное,
самолеты грустят навзрыд.
И любовь наша обреченная.
На полях каждый дюйм разрыт.

Мы войну вели увлеченную -
штабелями солдат лежит.

***

Наигрались с тобой, любимая.
Жуткий мы нанесли урон.
Убегай же дорогой длинною,

в моем кольте один патрон.


L.Krasnova

@темы: Грейс и ее печатная машинка, моя Гренландия останется ждать тебя, при участии Красновой, стихи

14:20 

Ничто не может отнять меня у меня.


У меня на шее якорь.
Соткан из твоих снов.
Мне грехи отпустил дьякон,
отрекаясь от своих слов.
У меня на щеке клеймо
твоим именем выжжено.
Я тяну на себе ярмо
сожалений и цветок изжелта-
красный, как моя боль.
Ядерно-синий, как моя дверь.
В трех словах моя лучшая роль.
Я люблю тебя.
Просто верь.


L.Krasnova

@темы: стихи, при участии Красновой, моя Гренландия останется ждать тебя, Грейс и ее печатная машинка

12:49 

Ничто не может отнять меня у меня.


Поезд-экспресс забирает ночные мысли.
Мою посуду, в шкаф убираю чашки.
Если мы были близки и до этой жизни,
то почему бы не сделать себе поблажку?

Хлопать ресницами - не улетать, заплакать.
С братьями Гримм верить в чужие сказки.
Ноги промокли, в душе поселилась слякоть.
Мы не боимся, мы просто срываем маски.

Слов не хватает. Слишком малы для рифмы.
Люди стремятся поставить тебе диагноз
по аватарке. Я вывожу чернилами логарифмы
там, где не сердце рвется, а старый атлас.

Пообещай, что не станем теперь чужими.
Это легко (хоть слова застревают в глотке).
Гвоздь бороздил наше дерево линиями косыми...
Мы ведь с тобой (ты помнишь?) в одной лодке.

L.Krasnova

@темы: Грейс и ее печатная машинка, стихи, при участии Красновой

21:29 

Ничто не может отнять меня у меня.


Вчера и позавчера была на последней стадии. Написала две главы по шесть страниц. Такими темпами я закончу работу раньше июля. (Хотя мне вообще нельзя ничего планировать и далеко заглядывать.) Не уверена, что это хорошо.
Сегодня на стадии "нехватка близости". Как скоро начнутся страдания, меня отпустит и я снова решу писать NC-17? Ставлю на четверг-пятницу.

@темы: Грейс и ее печатная машинка, прокрастинация жизни, фанфик - гет

01:10 

Ничто не может отнять меня у меня.
Иногда мне кажется, что фикбук уже подзабыл, что я есть и я, в общем-то, пока не собираюсь его покидать.
Так что..
две странички нытья на популярную темку




В моей Англии

Автор: L.Krasnova
Фэндом: Marvel Comics, Новый Человек-паук. Высокое напряжение (кроссовер)
Пэйринг или персонажи: Питер Паркер
Рейтинг: PG-13
Жанры: Гет, Ангст, Драма, POV
Предупреждения: Смерть персонажа
Размер: Драббл, 2 страницы, 1 часть
Статус: закончен
Описание:
Ты останешься жить. В моем сердце. В моей Англии.

читать

@темы: при участии Красновой, Грейс и ее печатная машинка, фанфик - гет, его святейшество фандом, сердце Данко горит напрасно

00:12 

Крепкий кофе

Ничто не может отнять меня у меня.


- О, Ларри, богом клянусь, сто лет тебя не видел! - воскликнул бармен. Он уже знал, что и сколько наливать, и кому потом звонить в полпервого ночи. - Ну, что стряслось-то?
- Мы с Гердой, - бывший тренер по баскетболу вздохнул. - Ты же помнишь Герду, Джей?
- Еще бы ее не помнить. Твоя жена попала мне свадебным букетом в лоб, парень.
- Она не специально... - Ларри сжал и разжал пальцы. - Или специально... черт ее знает.
- Кого?
- Да Герду мою, Джей. Мы ведь с ней...
- Слушай, у тебя ведь сегодня есть, чем платить?
- Даже на такси наскреб, обижаешь!
- Тогда выкладывай.
- Мы с ней, с Гердой, двенадцать лет вместе. Двенадцать, представляешь себе?
- Еще бы. Мы с Мередит - четырнадцать. Так что дальше?
- Двенадцать лет, Джей! Столько времени вместе... Мы просыпались и засыпали всегда в одной постели. Над кроватью - картина с лесной поляной, - Ларри осушил стакан. - Она у меня любит лес, ну, Герда. В шкафу всегда порядок, а на столе ждет горячий ужин или обед. Она всегда целует меня перед уходом.
- Это ее кексы ты приносил в прошлую субботу?
- Да послушай ты, старый черт! - Стакан проскользил по столешнице прямо в руку бармена. - А.. кексы, да, ее. Хорошо печет, мне всегда нравилось. Так вот мы с ней...
- Двенадцать лет вместе, знаю.
- Заткнись, Джей. Столько лет под одной крышей. И я никогда бессонницей не страдал, но вчера что-то кофе слишком крепкий был. Я, в общем, просыпаюсь посреди ночи и еще минут с тридцать уснуть не могу. Поворачиваюсь - Герды нет, а дверь на балкон приоткрыта. Ну я и давай прислушиваться...
- И? Сиганула с третьего этажа, что ли?
- Боже упаси, Джей!
- А что?
- Она там была. Сидела под распахнутым окном и все повторяла: "Боже-господи, я не могу с ним... не могу. И с собой не могу. Жить не могу. С кем-то из нас точно нужно покончить... Прошу, пожалуйста, можно мне быть чуточку сильнее? Прошу! Хоть немого... Я не могу жить..."
-...
-...
- Ларри?
- А?
- Иди-ка ты домой.
- Но мы же... мы только...
- Герда ждет тебя, Ларри. Двенадцать лет ждет.

@темы: Грейс и ее печатная машинка, при участии Красновой, сердце Данко горит напрасно

01:15 

Джинни-Джин

Ничто не может отнять меня у меня.
В первый раз я отвернулась всего на миг - текст просто исчез с экрана. Я попыталась восстановить его дословно. Но ощущения, что моя злость ушла, больше нет. Есть только боль.



В пять лет Джинни Моллер чувствовала себя на все семь с половиной. Она много знала, любила правду и искренне верила, что человек обязан услышать ее любой. Впрочем, это волновало только саму Джинни. О значимости принесенных ею новостей думать не приходилось.

Но однажды, двадцать пятого июня, если быть точной, судьба подала Джинни знак.

Иногда взрослые устраивают на своем заднем дворе вечера с жареным мясом, пивом в жестяных банках и летающими тарелками, которые ловили непременно золотистые и довольно упитанные лабрадоры. Это была одна из вещей, которую Джинни знала наверняка.

Джо Моллер в тот вечер был пьян. Не так, чтобы не стоять на ногах, но речь уже была путанной. Однако ни то, ни другое не помешало бы ему при случае взять дочку на руки. К сожалению, Джинни была достаточно независимой, чтобы самостоятельно залезть к нему на колени, обхватить шею своими маленькими ручками и прошептать на ухо тихо-тихо:

- Папочка, ты пьян. Пойдем домой.

Надо отдать Джо должное – он не ударил дочь. Лишь ссадил ее на газон и отвернулся, чтобы передать жене вишневый сок.
В тот вечер Джинни получила от судьбы знак, но так и не поняла его. Впрочем, мы забегаем далеко вперед.

***
В тридцать пять Джин Моллер все еще любила правду. Все еще – в любых ее проявлениях. С годами она не стала мудрее, чем была в пять. Она знала, что мир все еще у нее на ладони, и он все еще умирает.

Как и ее пациент Коннел Шоу. У него поздно обнаружили аневризму. Пожалуй, даже слишком поздно, чтобы его дети узнали, где все-таки закопана банка из-под печенья с таинственной запиской внутри. Но они узнают, что Коннел любил их, а его шоколадные конфеты лежат в верхнем ящике стола (кто-то должен их съесть).

- Миссис Шоу, - Джин кладет руки на плечи худощавой женщины в малиновом пиджаке, - ваш муж скончался. Мне очень жаль. Но он просил передать вам…

Через три часа Джин Моллер, уставшая до смерти, входит в квартиру, скидывает пальто прямо на пол и в грязных кроссовках идет в спальню. Там она ложится на коврик у кровати и просит Бога, чтобы на ее столе больше не умирали такие хорошие люди.

В комнату входит брат Джин, Эрик. Ему двадцать два, он молод и наивен. Художник, рисующий на мостовых и мечтающий о туре по Европе.

- Что за цирк, Джин?
- Я устала, - отвечает она, не пошевелив и пальцем. – Сделай мне чай и приготовь кашу с яблоками. Помнишь, мама нам такую варила? И хорошо бы, чтобы к ней прилагались вафли в шоколаде и счастливое будущее…
- Джин, ты пьяна. Ложись спать.

Вот чему Джин не научила жизнь, так это выносливости. У нее хватило сил лишь для того, чтобы подняться, встать напротив брата и дать ему пощечину.

Какая грубая ирония судьбы. Джинни любила правду, Джин – тоже.
Но услышать ее и остаться равнодушной оказалось слишком сложной задачей для них обеих.

@темы: сердце Данко горит напрасно, при участии Красновой, Грейс и ее печатная машинка

главная